TSQ by FACEBOOK
 
 

TSQ Library TСЯ 34, 2010TSQ 34

Toronto Slavic Annual 2003Toronto Slavic Annual 2003

Steinberg-coverArkadii Shteinvberg. The second way

Anna Akhmatova in 60sRoman Timenchik. Anna Akhmatova in 60s

Le Studio Franco-RusseLe Studio Franco-Russe

 Skorina's emblem

University of Toronto · Academic Electronic Journal in Slavic Studies

Toronto Slavic Quarterly

АРВО МЕТС

Размышляя о верлибре

Вступительная статья В. Перельмутера


…Литинститутский семинар, набранный в шестьдесят пятом Сергеем Наровчатовым, начался с обсуждения стихов Арво Метса.

Можно гадать — почему Сергей Сергеевич, только что пришедший в институт и не имевший никакого опыта такой работы, выбрал для знакомства с участниками семинара — да и между самими, впервые встретившимися «для дела» семинаристами — именно этого двадцативосьмилетнего эстонца пишущего по-русски коротко и без рифм, говорящего негромко, неторопливо и обдуманно, словно бы осторожно, с полуулыбкой. Однако выбор был сделан безошибочно: мнения разделились и позиции определилась — сразу и не всё дальнейшее пятилетие.

Больше всего люблю тебя босую,
Рыжую от солнца, как медный таз…

Двое селян — один из-под Смоленска, другой откуда-то из Белоруссии — тут же набросились на автора на это «вопиющее» сравнение любимой девушки, предположили, что происходит оно из нетвердого знания русского языка (которым Арво владел, как вскоре выяснилось, куда лучше, чем оба они вместе взятые), да и вообще возмутились: что это, мол, за стихи такие без «напева» и без рифмы.

Я вступился за него довольно резко, предложив напрашивающееся, на мой взгляд, и не Бог весть какое сложной толкование этого и других образов, меня поддержали двое горожан и, что было тогда важнее, Наровчатов.

Так началось наше с Арво союзничество. А подружились мы позже, уже после института. Встречались семьями — у него на Таганке и у меня в Сокольниках, где дети затевали свои игры, а мы могли подолгу и почти не отвлекаясь разговаривать.

Впрочем, об этом я, наверно, еще напишу. Сейчас — о другом. О его участии в многолетней «борьбе за равноправие» свободного стиха в русской поэзии второй половины двадцатого столетия. Тем из поэтов — и читателей, кому ныне меньше сорока, мне пришлось бы объяснять природу той борьбы длинно и подробно. И едва ли успешно. Потому что «идеологические» споры о писании стихов в рифму или без оной — идиотизм. Но идиотизм, так сказать, драматический — для судеб стихотворцев-верлибристов, которым выпало жить в ту пору.

Сильно сомневаюсь, что, не будь Арво Метс эстонцем, в Литинституте утвердили бы тему его диссертации, посвященной истории, теории и поэтике верлибра. Но в Эстонии верлибр был давно «узаконен», да к тому же Арво переводил эстонских поэтов — и переводил хорошо (а Яана Каплинского, на мой взгляд, замечательно). В общем, не было бы счастья, да несчастье («поэзии народов СССР») помогло.

Наши разговоры о стихах то и дело и непринужденно соскальзывали на верлибр.

Приступая к диссертации, Арво «прочесал» всё, что было написано — по-русски и по-эстонски — о верлибре. Рассказал мне, что собрал более пятидесяти (!) определений свободного стиха — и хочет начать с их цитирования-перечисления. «Но ведь такое число определений говорит лишь о том, что понятие не определено!» — «В том-то и дело», — улыбнулся он.

Говорили и о том, что русские верлибристы (и «оригинальные», и переводчики) неизбежно сталкиваются с проблемой, если угодно, силлабо-тоничности языка, где чуть не всякая фраза, даже имя-отчество-фамилия (скажем, анапест: Александр Сергеевич Пушикн), тяготеет к просодии, к стиху традиционному. Я процитировал начало по сей день неопубликованной сорокастраничной работы Георгия Шенгели «Свободный стих»: «Строго говоря, свободного стиха не существует»… Он заинтересовался, попросил почитать (у меня была копия, впоследствии пропавшая, теперь этот текст есть только в фонде Шенгели — в РГАЛИ). Сказал, что и сам, анализируя русские верлибры, то и дело сталкивается с элементами регулярного стиха, что собирается про то написать…

С середины восьмидесятых встречи стали реже — слишком много на обоих обрушилось забот не-литературных. Потом — редкостью, эпизодами.

…О смерти Арво в девяносто седьмом я узнал с опозданием лет на пять.

В апреле прошлого года, бродя по Москве, припомнил внезапно — по поводу, впрочем, понятному — давнее, шестидесятых годов, стихотворение Арво:

Каждое утро выхожу на улицу,
И кто-то с математической аккуратностью
Наступает мне на ноги.
Целый день хожу в грязных башмаках.

Вернувшись домой, обнаружил на автоответчике звонок жены Арво Наташи: она приглашала на вечер его памяти.

Побывать на вечере мне не удалось. Однако вскоре Наташа прислала мне стихи Арво и несколько его статей, давно дожидающихся публикации. Одна из этих работ — перед вами…

Вадим ПЕРЕЛЬМУТЕР

Арво МЕТС

РАЗМЫШЛЯЯ О ВЕРЛИБРЕ

ДВА СТИХОТВОРЕНИЯ А. БЛОКА

В основе настоящей поэзии лежит нравственное начало, без которого все здание будет построено на песке. Но выражается оно не в виде моральных сентенций или призывов, а через высоту нравственного идеала.

Взаимоотношения свободы и необходимости в верлибре не отменяются, они видоизменяются, поднимаются на иной уровень. Отказ от таких важнейших формообразующих элементов канонического стиха, как метр, рифма, музыкальная напевность, верлибр должен компенсировать, с одной стороны, повышенным накалом содержания, а с другой — жестким самоограничением, самодисциплиной. Организация свободного стиха — чисто внутренняя.

В основе верлибра лежит ритмический импульс. Если в стихотворении нет свободного дыхания, все возвещаемые в нем истины не стоят ни гроша.

Мышление верлибра во многом композиционное. Хороший верлибрист должен обладать абсолютным слухом во всем, что касается чувства меры, соразмерности .

При удачной композиции книги каждое стихотворение аукается со всеми остальными. Хорошая композиция — как бы сложная система зеркал, где солнечный зайчик бесконечно долго гуляет с одного зеркала к другому. При плохой композиции стихи «гасят» друг друга.

Канонический стих — всегда обращение к читателю с некой, пусть даже и небольшой, но все же возвышенности, — со сцены, эстрады и т.п. Отличительная особенность верлибра состоит в том, чти он снимает всякую дистанцию между поэтом и читателем. Верлибр -это разговор запросто , по душам, и не обязательно в уютных креслах — он даже непринужденнее на двух табуретках, а то и на голой земле.

Именно поэтому верлибр может передать читателю мгновенное обжигающее чувство причастности ко всему в мире — и к природе , и к вечности, и к человечеству, и к красоте.

Взгляд верлибриста — это одновременно взгляд и ребенка, и философа, и пророка.

6 февраля 1908 года — «звездный час» в истории русского свободного стиха. В этот день к Александру Блоку приходили две гостьи — гимназистка Елизавета Пиленко (будущая поэтесса Кузьмина-Караваева, монахиня мать Мария) и актриса Наталья Волохова. Блок им посвятил по верлибру. Это знаменитейшие, классические стихотворения «Когда вы стоите на моем пути...» и «Она пришла с мороза...». Стихотворения настолько несхожие, что словно относятся к разным этапам эволюции верлибра. Стихотворения одновременно и явно экспериментальные и по-блоковски гениальные.

В данном случае нас прежде всего интересует стихотворение «Когда вы стоите на моем пути...», так как в нем наиболее ярко проявились и причины прихода поэта к свободному стиху и особенности поэтики свободного стиха.

В стихотворении, обращенном к пятнадцатилетней девушке, влюбленной в поэта и его стихи, заблудившейся в лабиринтах заимствованной литературной скорби, книжных трагедий и размышлений о смерти, которые заслонили от нее настоящую жизнь, Блок не случайно прибегает к стихотворной форме, резко отталкивающейся от всякой литературной условности. Отказываясь от метра, от рифмы, от музыкальной напевности, Блок добивается того, чтобы в стихотворении без всяких помех, отвлекающих факторов звучал живой, естественный человеческий голос, чтобы возникла атмосфера доверительной беседы.

Сколько ни говорите о печальном,
Сколько ни размышляйте о концах и началах.
Все же, я смею думать,
Что вам только пятнадцать лет.
И потому я хотел бы,
Чтобы вы влюбились в простого человека,
Который любит землю и небо
Больше, чем рифмованные и нерифмованные
Речи о земле и о небе.

Голос мудрого, благородного человека звучит так отчетливо во всех его нюансах, переливах, что порой кажется — невольно подслушал разговор поэта с его юной собеседницей (замечу в скобках, что в голосе поэта слышится и большая доброта, но он как бы прячет ее, чтобы не казаться навязчивым). Вместе с тем, тон поэта лишен наставительности, разговор этот нужен ему самому не меньше, чем юной девушке. Ведь за годы работы в поэзии в душе его накопилось немало «литературных ядов» и он с грустью признается:

Ведь я — сочинитель,
Человек, называющий все по имени,
Отнимающий аромат у живого цветка.

В верлибре, как и везде, Блок-лирик беспощадно правдив по отношению к себе. И эта предельная искренность становится еще одной важнейшей гранью, без которой невозможно было бы решение главной художественной задачи стихотворения — порвать с малейшей фальшью, искусственностью, возвратиться к естественности, к подлинной иерархии человеческих ценностей, сквозь завесы литературности прорваться к настоящему небу к настоящей земле.

Именно в этом видел суть поэтики свободного стиха за полвека до Блока и Уитмен в предисловии к знаменитым «Листьям травы»: «Если я и искал образцы, то этим образцом служили мне не ухоженные цветники, а Природа... Цветников в поэзии предостаточно. Природы же (я имею в виду не букву ее, а дух, божественную сущность) — очень мало, а вернее, и вовсе нет».

К разговору о другом замечательном верлибре Блока «Она пришла с мороза...» я приступаю с робостью. Дело в том, что это простое на вид стихотворение в действительности очень сложное, многоплановое, полифоническое. Прелесть стихотворения ощущается живо, но все в нем так легко, непринужденно, неуловимо, что логическому разбору буквально не за что ухватиться.

И все же некоторые выводы сделать можно. В отличие от стихотворения «Когда вы стоите на моем пути...», подчеркнуто дисгармоничного по форме, Блок в стихотворении «Она пришла с мороза...» большое внимание уделяет гармоническому началу. Но гармонии не явной, а как бы подспудной, проявляющейся исподволь, эпизодически. И только однажды ключ ее открыто прорывается на поверхность. Это в строках:

...Наполнила комнату
Ароматом воздуха и духов,
Звонким голосом...

В то же время в стихотворении несомненно присутствует и прозаическое начало, о нем свидетельствует ряд громоздких строк с малопоэтичными деталями. Наиболее же концентрированно оно, на мой взгляд, и по содержанию и по форме выразилось в строках:

Оказалось, что большой пестрый кот
С трудом лепится по краю крыши,
Подстерегая целующихся голубей.

Не нужно быть глубоким знатоком поэзии, чтобы заметить, насколько разительно отличаются друг от друга эти два отрывка. Даже с трудом верится, что они взяты из одного и того же стихотворения. В первом случае все дышит восхищением красотой, тончайшее благозвучие согласных в нем поддерживается протяжным сквозным «о» ударных гласных (оо— аоо — оо)... Второй же отрывок — про кота, подстерегающего голубей, длинная фраза синтаксически построена с использованием деепричастия и причастия настоящего времени, вводного слова «оказалось», мало подходящих для поэтической выразительности.

Перед нами как бы два полюса, два центра стихотворения, условно их можно было бы назвать гармоническим и прозаическим. Их противоборство, отталкивание и в то же время притягивание, взаимопроникновение и лежит в основе стихотворения.

В стихотворении «Она пришла с мороза...», как в капле воды, отразилась сложность, двойственность отношения Блока к Наталье Волоховой, в ту пору драматической актрисе театра В. Комиссаржевской. В начале 1907 года Блок пережил бурное увлечение ею. Волохова обладала не только большим обаянием, но и властной влекущей силой, она неудержимо увлекала поэта в миллионы бездн, на снежный костер, на снежный крест... Но, как свидетельствует вся лирика «Снежной маски», ни разу не согревала его. « Душа леденела», «сердце остыло» — слышим жалобы в стихах Блока. Не случайно в строках о Волоховой не раз проскальзывает и мотив «змеиности» ее красоты. Осенью 1907 года страсть видимо на некоторое время возобновилась.

И я провел безумный год
У шлейфа черного... —

писал Блок в цикле «Заклятие огнем и мраком».

Вместе с тем, Наталья Волохова оставила глубокий след в душе поэта, переполненной живых отзвуков прошлого. Таких отзвуков мы находим немало и в стихотворении «Она пришла с мороза». Приведу простейший пример — до него было стихотворение «Она пришла с заката...», а стихотворение « Снежная дева» начинается со строки «Она пришла из дикой дали». Ассоциативное богатство этих и ряда других стихотворений через определенное ключевое слово или образ как бы приобщается к контексту рассматриваемого нами стихотворения, который становится еще более емким. Между прочим, в первом из названных стихотворений есть строки:

И змеи закрутили
Мой ум и дух высокий
Распяли на кресте...

Это было в начале ноября 1907 года.

А через три месяца, 6 февраля 1908 года, внутреннее состояние поэта таково, что впечатления от новой встречи преломились через поэтику верлибра. И это, как мы увидим, привело с собой и некоторые существенные особенности в видении мира.

Она пришла с мороза. Но не как «роковая женщина» «Снежной маски», и не как условная «Снежная дева» или «вихрей северная дочь», а как живая женщина. И красивая, самоуверенная, взбалмошная, — как комета ворвалась в рабочий кабинет поэта.

Она пришла с мороза,
Раскрасневшаяся,
Наполнила комнату
Ароматом воздуха и духов,
Звонким голосом
И совсем неуважительной к занятиям
Болтовней.
Она немедленно уронила на пол
Толстый том художественного журнала,
И сейчас же стало казаться,
Что в моей большой комнате
Очень мало места.
Все это было немножко досадно
И довольно нелепо.
Впрочем, она захотела,
Чтобы я читал ей вслух «Макбета».

А, возможно, ее приход вернее было бы сравнить не с кометой, но с каким-нибудь снарядом, шипящей бомбой, которая все разбросала, растормошила...

Все действия ее — пришла — наполнила комнату... уронила на пол...- лежат на поверхности, это одна, как бы внешняя линия действий. И за их вихрем не сразу разглядишь, что в кабинете находится еще и лирический герой, поэт. Он так незаметен потому, что весь ушел в творческий труд, обозначенный в стихотворении неопределенно-пассивным словом «занятия». Своим вторжением она буквально на полуслове оборвала их.

...совсем неуважительной к занятиям
Болтовней.

И ему приходится из глубин вынырнуть на поверхность. Надо полагать, что и толстый том художественного журнала она шлепнула на пол с изрядным шумом. Естественная реакция поэта — досада и раздражение («Все это было немножко досадно и довольно нелепо»). Две линии действий — ее — внешнюю и его — внутреннюю — нагляднее всего можно было бы представить в виде таблицы с двумя параллельными столбцами, но это заняло бы слишком много места.

Но вот она захотела (чуть было не написал «попросила», но вовремя исправил — захотела), чтобы поэт читал ей вслух «Макбета». Блок любил эту трагедию Шекспира и, думаю, охотно согласился читать.

Едва дойдя до пузырей земли,
О которых я не могу говорить без волнения,
Я заметил, что она тоже волнуется
И внимательно смотрит в окно.

Стихотворение, казалось бы, подошло к своему апогею. Две линии действий, прежде разделенные, далекие, здесь не только в едином действии, но и в едином чувстве сливаются. Этот отрезок таблицы с двумя параллельными столбцами можно было бы изобразить так:

Она: Он:
тоже волнуется не может говорить без волнения

Двое волнуются над страницами одной и той же книги — более трогательной идиллии трудно себе представить.

Но... выясняется, что причины ее волнения куда более земные:

Оказалось, что большой пестрый кот
С трудом лепится по краю крыши,
Подстерегая целующихся голубей.

Действительная кульминационная вершина стихотворения здесь; то, что казалось ею выше, — всего лишь внешне правдоподобный ложный след. Родство, гармония душ, которые обрисовало воображение, на деле оказались видимостью, основанной на забавном недоразумении. Вместо совпадения, слияния линий — прохождение мимо, еще явственнее, чем раньше, они существуют словно в разных измерениях.

Впрочем, фраза построена так, что неясно, о ком героиня больше волнуется — о коте, который может упасть, или о голубях, которых он может съесть. Похоже, что о коте...

Строфа эта в стихотворении поворотна, примечательна во многих отношениях, здесь развязка многих завязанных ранее узлов. Именно здесь кончается, будто наткнувшись на что-то твердое, ее прежде мощный, сокрушавший все на своем пути энергетический заряд. Дальше в стихотворении мы слышим только поэта.

Нельзя не удивляться и той легкости, незаметности, с которой она всего лишь за пятнадцать строк с высшего поэтического гармонического центра («наполнила комнату...») съезжает вниз к прозаическому центру («оказалось, что большой пестрый кот...»). Происходит это с помощью множества тончайших, еле уловимых психологических, стилистических и интонационных нюансов.

То, что на бытовом уровне выглядит забавным случаем, полуанекдотом, могущим вызвать лишь улыбку, на философском, сущностном уровне представляется трагедией, трещиной во всем мироздании. Поразительно, но в стихотворении «Она пришла с мороза...» присутствуют оба эти, казалось бы, взаимоисключающие начала. Первое из них журчит на поверхности и именно оно придает стихотворению прелесть непосредственности, простодушия, второе же находится в глубине и временами проступает, просвечивая какими-то гранями.

И все же больше всего в стихотворении меня восхищает интонация. Она необыкновенно легка, гибка и вместе с тем богата оттенками — выражая то восхищение, то иронию, то улыбку, то самоиронию. Есть в ней и какая-то совершенно неуловимая жемчужность...

Если стихотворение «Когда вы стоите на моем пути...» основано на разговорной интонации, создающей полную иллюзию задушевной беседы, то интонацию в этом стихотворении условно можно было бы назвать лирической повествовательной. Оказывается, что в ней не меньше, а возможно, и больше различного рода переливов.

Блок построил стихотворение так, что каждая строфа в нем — законченное предложение (за исключением третьей строфы, которая состоит из двух предложений). Таким образом, каждая строфа представляет собой законченную интонационную волну с ее вершиной и понижением. Таких волн в стихотворении пять. По тому, что мы уже знаем о структуре стихотворения, мы вряд ли можем считать случайным и количество строк в строфах, в котором обнаруживается явная математическая закономерность:

7-5- /2 + 2/ -4-3-3

И это предоставило поэту дополнительные возможности для тонкого варьирования интонацией.

Первые строфы, в которых больше всего строк — семь, пять — словно водопады, откуда волна летит вниз в хрустальных, сверкающих на солнце брызгах (невольно вспоминается державинское «алмазна сыплется гора»). А дальше, со вторжением менее поэтических деталей, строфы становятся все ниже, вытягиваясь в длину, к поэтической строке.

Приемы интонирования в стихотворении в большинстве своем неявны, некоторые из них, возможно, так и останутся незамеченными. Остановлюсь на наиболее очевидных. Выделение в первой строфе слова «болтовней» в отдельную строку вносит в стихотворение ряд дополнительных нюансов. Перед словом возникает пауза, оно в смысловом отношении выделяется, а графически, по вертикали, будет соотноситься с завершающим предыдущую строку, контрастным по смыслу словом «занятиям». В результате такого интонирования слово «болтовней» прочно оседает если не в сознании, то, во всяком случае, в подсознании читателя.

Если же взять строки:

...О которых я не могу говорить без волнения,
Я заметил, что она тоже волнуется... —

то слова «волнения», «волнуется», вынесенные на самое заметное, ударное, место в строке, на конец строки, образуют как бы интонационный курсив или же смысловую рифму. Смысловую рифму, смыслу которой тут же суждено улетучиться и тем самым обнажить пропасть...

И еще на одном любопытном явлении хотелось бы остановиться. В стихотворении пять раз встречается «стык» ударений, когда два ударных слога без всяких промежуточных безударных, стоят рядом. Такой стык не содействует благозвучию, но зато встряхивает, словно толчок, обостряет внимание к содержанию. Думается, не случайно такой стык встречается в ключевых в смысловом отношении фразах:

«и она тоже волнуется»

«прошли времена Паоло и Франчески»ю.

Такой стык также замедляет интонацию, придает ей некую значительность

В трех строках про кота подобных стыков целых два: «большой пестрый кот», «с трудом лепится». Беглому произнесению никак не поддается и «синтаксический стык» — последовавшие один за другим деепричастие и причастие («подстерегая целующихся»). В целом, как нетрудно убедиться, важная для поэта предпоследняя строфа произносится много медленнее, чем, скажем, третья строфа.

Характерная особенность стихотворения «Она пришла с мороза...»- мягкость, плавность линий, отсутствие нажима, жесткости. Вызвано это тем, что действие стихотворения происходит в атмосфере, насыщенной многими чертами гармонии. Так и с Волоховой, явно развенчивая ее, Блок вместе с тем тайно через гармонию, как бы вновь возвышает ее...

Элементов гармонической организации стихотворения значительно больше, чем я отметил вначале. Полный их анализ, возможно, под силу только структуралистам. Но на некоторых наиболее важных я остановлюсь. Первая строка «Она пришла с мороза...» — метрическая (ямб), благозвучно и сочетание ударных гласных (аао). В третьей строке «наполнила комнату» не только созвучие гласных, но и согласных (лнл мн) , к тому же строка метрична (амфибрахий). В строке «ароматом воздуха и духов» внутренняя рифма (-здух — дух-). Созвучиями ударных гласных «прошиты» и некоторые другие строки — «толстый том художественного журна-ла» (оооа), «и сейчас же стало казаться» /ааа/,«внимательно смотрит в окно» (аоо/). Немало можно было бы найти и созвучий согласных.

Я и сам с удивлением обнаружил, что в стихотворении так много метрических строк, одиннадцать из двадцати шести, а еще две строки к метрическим можно отнести условно. Перечислю метрические строки /слева порядковый номер строки, а справа, после обозначения размера в скобках количество стоп/.

1 Она пришла с мороза
ямб (3)
3 Наполнила комнату
амфибрахий (2)
5 Звонким голосом
хорей (3)
9 Толстый том художественного журнала
хорей (6)
12 Очень мало места
хорей (3)
13 Все это было немножко досадно
дактиль (4)
14 И довольно нелепо
анапест (2)
15 Впрочем, она захотела
дактиль (3)
16 Чтобы я читал ей вслух «Макбета»
хорей (4)
17 Едва дойдя до пузырей земли
ямб (5)
20 И внимательно смотрит в окно
анапест (3)

Есть еще две короткие строки, состоящие всего из одного слова — «раскрасневшаяся» и «болтовней», которые в зависимости от контекста, от интонационной инерции, могут быть произнесены и как хорей и как анапест. В данном случае вне поля нашего зрения остались строки дольникого типа — с добавочным безударным слогом или же с пропуском безударного слога в метрической сетке.

Но метрические строки, поскольку они не составляют большинства, а главное потому, что они очень разношерстны, то двухсложны, то трехсложны, разной стопности и т. п., не играют в стихотворении той роли, что в каноническом стихе. Зарождающаяся в стихотворении интонация разговорности подчиняет и эти строки своим законам, метрические строки нигде не скандируются. Впрочем, многие из них вряд ли кого-либо и тянуло бы скандировать, «поэтическими» по видению мира из них можно назвать только три-четыре («она пришла с мороза», «наполнила комнату», «звонким голосом», в какой-то мере также «и внимательно смотрит в окно»). Строки же типа «толстый том художественного журнала», «очень мало места», «все это было немножко досадно» настолько принижены по содержанию, что словно сами отрекаются от притязаний на «высокую» метрическую поэтичность.

Роль метрических строк в стихотворении особая — не воспринимаясь сознанием , они на уровне подсознания создают скрытый глубинный гармонический фон.

Как мы видим, больше всего метрических строк в середине стихотворения, шесть строк подряд (с 12-й по 17) здесь метрические. Но инерции метрического интонирования не возникает и здесь — разные размеры взаимно «аннигилируют» друг друга, к тому же строки эти по содержанию наиболее проходные в стихотворении.

Предназначение этих строк, а прежде всего — третьей строфы, в стихотворении весьма своеобразное. Чтобы нагляднее его понять, произведем небольшой эксперимент. Бумагой или рукой на минуту закрываем первые три строфы и начинаем читать с четвертой. «Да это же совсем другое стихотворение!» — невольно восклицает каждый. Действительно, вместо сыплющегося жемчуга первых двух строф перед нами длинные, громоздкие строки.

Так вот, третья строфа выполняет роль своеобразного мостика для плавного перехода от одной части стихотворения к другой, она в своем роде рычаг переключения скоростей. Характер ее двойственный — по интонационной инерции она воспринимается как продолжение второй строфы, а по возрастанию прозаического начала в содержании она подготавливает заключительные строфы.

Если не гармонизации стихотворения, то во всяком случае упорядочению ее организации служит еще один момент — количество ударений в строке. В двадцати одной строке из двадцати шести (более трех четвертей!) — три или четыре ударения. Что же касается последних трех строф, то они исключительно трех- или че-тырехударны (4-4-4-3 4-4-3 3-3-4). Таким образом, и чисто тоническое начало, наряду с метрическим, становится немаловажным формообразующим элементом в стихотворении.

И еще одну, может быть, спорную мысль хотелось бы высказать — о первой строке стихотворения. Когда читатель раскрывает книгу и читает:

Она пришла с мороза..., -

у него невольно возникает представление, что и произведение в целом будет написано трехстопным ямбом. Последующими строками поэт рассеивает эту иллюзию. Но воспоминание о возможной ямбической структуре остается в памяти, возникает «игра» двух моделей — верлибровой и метрической, которая обостряет восприятие особенностей поэтики верлибра и которая, в данном случае, осложняется элементами гармонии в самой верлибровой форме.

А последняя строфа, не забыл ли я о ней ? Нет, не забыл, вот она.

Я рассердился больше всего на то,
Что целовались не мы, а голуби,
И что прошли времена Паоло и Франчески.

Последняя строфа в стихотворении наиболее загадочна и совершенно не поддается бесспорной, однозначной трактовке. Весь вопрос в том, что важнее в ней, вторая или третья строка, на какую из них делать упор? По всему, что мы знаем по подтексту, по широкому контексту — на третью. Но грамматический союз «и» не зря называется соединительным. Мне представляется, что для поэта одинаково важны были обе строки, воплощающие две стороны жизни в их неразрывном единстве.

Прямых доказательств сказанному мной нет, но есть некоторые ориентиры для мысли. В последней строке поэт не случайно упомянул Паоло Малатеста и Франческу да Римини. В трагической истории возлюбленных, очень сочувственно рассказанной Данте («Божественная комедия»), все разительно отличается от того, что мы видим в стихотворении. Их объединила, зажгла в них любовь — книга. И души их, неразлучные и в страдании, и после смерти продолжают любить, остаются верны друг другу.

Трагическая судьба несчастных Паоло и Франчески имеет для поэта такое значение, что становится нравственным критерием, на основании которого он выносит приговор своему веку:

...прошли времена Паоло и Франчески.

Как первая, так и эта заключительная строка бросает свой отсвет на все стихотворение в целом.

А вот еще одно свидетельство, на этот раз принадлежащее самому Блоку. Годом раньше, в стихотворении «Они читают стихи» он писал:

Но для меня неразделимы
С тобою — ночь и мгла реки,
И застывающие дымы
И рифм веселых огоньки.

Здесь мы находим еще одно неоспоримое доказательство того, что для поэта превыше всего были единство, неразрывность мира, гармония любви и поэзии, жизни и культуры.

В начале марта 1908 года, примерно через месяц после написания стихотворения «Она пришла с мороза...», Блок и Волохова окончательно расстались.

А еще через несколько месяцев, в ноябре 1908 года, в последнем стихотворении, связанном с именем Волоховой, Блок писал:

...Теперь проходит предо мной
Твоя развенчанная тень...
С благоволеньем ? Иль с укором ?
Иль ненавидя, мстя, скорбя ?
Иль хочешь быть мне приговором ?
Не знаю: я забыл тебя.

«Развенчанная тень»- цитата из стихотворения Пушкина «Наполеон»...

Итак, мы убедились, что в этом простом на вид стихотворении неизмеримо больше различного рода подводных течений, чем можно было предположить. По сути дела, перед нами философское стихотворение, хотя и облеченное в непритязательную, едва ли не шутливую форму.

Стихотворение Блока «Она пришла с мороза...» прекрасно и уникально. Возможно, сегодня оно с его полифоничностью, с его скрытой, глубинной гармонией и стоит несколько в стороне от основного направления поисков верлибристов. Но оно непременно понадобится завтра. И поэтому мы с полным основанием можем сказать, что стихотворение Блока устремлено в будущее.

Публикация Натальи Метс

step back back   top Top
University of TorontoUniversity of Toronto